О центре

Я родился во Владикавказе, а в первый класс пошёл уже в Москве — и сразу в футбольную школу. Десять лет я играл за «Динамо», девять из них был капитаном сборной Москвы. Потом попал в профессиональную команду в Смоленске. Жизнь была расписана: тренировки шесть дней в неделю, сборы, чемпионаты.

Первый раз я попробовал наркотики лет в семнадцать, ещё в футбольной школе. Я видел в клубах своих кумиров, игроков Премьер-лиги: ночью они отрывались, а наутро прекрасно выглядели на поле. В голове отпечаталось, что это нормально и даже нужно — они же так делают. Пока спорт занимал всю неделю, употребление оставалось эпизодическим: отпуск, выходные, клуб после матча. Мне казалось, что я всё контролирую.

К двадцати четырём годам я приходил на тренировки, а мне там было уже неинтересно. Тренеры говорили, что знают про плохую компанию, а я отвечал, что всё нормально. В какой-то момент я просто перестал приходить в команду. Через месяц были тяжёлые наркотики, через два я уже не мог без них.

В моей семье знали, что такое зависимость, поэтому меня раскусили сразу. Отец поставил условие: либо реабилитация, либо уезжай. Я уехал. Бросать я не собирался — наркотики глушили всё, и я был уверен, что нашёл, как надо жить. Дальше жизнь пошла так, как обычно идёт у зависимого: сомнительные компании, проблемы с законом, ситуации, когда я всерьёз боялся за свою жизнь.

В реабилитацию я впервые поехал как в санаторий — дядя сказал, что там качалка и бассейн. Центр оказался религиозным, и это было совсем не моё. Но схему я запомнил: следующие лет десять я жил так — весну, лето и осень употреблял, а на зиму уезжал в центр «поправить здоровье». Все новогодние праздники я встречал в реабилитации. Сейчас, когда я работаю с ребятами, я узнаю в некоторых себя тогдашнего: человек приехал, но меняться не хочет.

Вся психология — про одно: про внутренний мир, как его регулировать и что ты можешь в себе изменить.

Заур Дзалаев

Однажды после очень опасной истории у меня внутри что-то щёлкнуло. Я бросил сам и три года не употреблял. Собрал себе программу из всего, что видел за десять лет: слушал выступления выздоравливающих, обливался холодной водой, устроился на удалённую работу, строил планы на переезд. А потом ко мне приехал товарищ из прошлой жизни. Сначала пиво, потом водка — и через три дня я сорвался. Так тяжело, как тогда, не было никогда: передозировки, скорая, родители смотрели, как я умираю. Тогда я понял главное: трезвость держится на постоянной работе над собой, одной силы воли мало. Как только появляется самоуверенность, риск возвращается.

С Захаром мы познакомились раньше, в Воронеже: он работал в центре, где я проходил реабилитацию. Он не исчез из моей жизни. В один из самых тяжёлых периодов, когда я то держался месяцами, то срывался, Захар приехал к моему дому. Знакомый звал меня помочь открыть реабилитационный центр в Краснодаре, и Захар сказал: поезжай, там разберёшься. Я сел в машину и поехал.

Ехал ненадолго, а остался. Стал консультантом, учился, тренировался вместе с ребятами. Через полтора года у меня сложилось своё видение того, как должна строиться реабилитация. Я часто приезжал в Сочи к Захару, и в итоге мы решили начать своё дело здесь. Так появилась «Точка опоры». Для меня центр стал продолжением собственного выздоровления и ответственностью, которой раньше у меня не было.

Сейчас я отвечаю за программу. В неё вошло то, что я видел работающим на себе и на ребятах: когнитивно-поведенческая терапия, элементы 12 шагов, поиск смысла. Когда я сам проходил центры, на мои «почему?» и «зачем?» часто отвечали «у нас так принято». У нас так не будет: на любой вопрос участник получает ответ. Я не религиозен, Захар — верующий, и нам это не мешает. Всё, что мы говорим ребятам, — про одно и то же, просто разным языком.

Я вырос на Кавказе, в хорошей семье. В школе учился хорошо, занимался спортом, ходил на шахматы, бальные танцы и живопись. Нас набрали в экспериментальный класс эстетического воспитания, учителя были мной довольны. Всё шло так, как мечтали родители, пока лет в четырнадцать я не попробовал травку.

Это были девяностые. Всё было доступно, а наркотики считались чем-то вроде развлечения — так же модно, как хорошая машина и дорогая одежда. Ещё была самоуверенность: успехи в спорте, ощущение, что ничто не может мной управлять и я остановлюсь, когда захочу. Постепенно дошло до героина. Несколько лет я думал, что держу всё под контролем, пока однажды утром не проснулся с ломкой. Тогда я понял, что зависим. Но ещё долго кормил себя сказками, что смогу бросить сам.

Попыток было очень много. Я держался на характере и на спорте: два месяца, три, пять, однажды восемь. Потом расслаблялся, говорил себе, что один раз ничего не изменит, — и всё начиналось заново. Сейчас я точно знаю: с этой болезнью характером не справиться. Тогда я не понимал, насколько она серьёзна. Под конец к наркотикам добавился алкоголь, и он очень быстро сделал своё дело. Здоровье сдавало, я дважды попадал в психиатрическую больницу с белой горячкой. Были капельницы, кодирования, поездки «к бабушкам». В общей сложности в употреблении я провёл около двадцати лет.

Мои родные от меня никогда не отказывались. Отец, мама, близкие — все были рядом, хотя уже не знали, что со мной делать. Дольше всех верила мама. Знакомые смотрели с сожалением и, наверное, мысленно уже меня похоронили. Мою семью в городе знают, и я видел, как родители ходят с опущенной головой. Моё употребление сделало их при жизни мёртвыми. Мне очень хотелось вернуть их к жизни.

Я хотел, чтобы родители снова увидели того сына, которого они ждали.

Захар Андросянц

Мама ходила в церковь, и однажды ко мне пришли ребята оттуда. Многих я знал по городу: раньше они употребляли, а теперь жили трезво. Они спросили, хочу ли я жить или хочу так умереть. Я сказал, что хочу жить. Я не очень верил в реабилитацию, но подумал: если им помогло, может, поможет и мне. Больше надеяться было не на что.

В первый раз я пробыл в центре месяц. Почувствовал силы, решил, что дальше справлюсь сам, уехал и открыл бизнес. Через два месяца снова пил и опять оказался в больнице. Во второй раз я остался. Через пару месяцев меня поставили старшим, а потом я начал заниматься реабилитационными центрами. Почти семь лет в Воронеже я координировал центры, растил команды старших и занимался душепопечением — духовной поддержкой ребят. Жил то в одном центре, то в другом, и эти годы стали продолжением моей собственной реабилитации.

Там я познакомился с Зауром. Он приехал к нам проходить программу, и с первого дня я увидел разностороннего, одарённого парня с хорошими ценностями, но в большой беде. Мне захотелось участвовать в его жизни. Он прошёл у нас около года, потом уехал, но мы не теряли связь. Позже Заур предложил вместе заниматься реабилитацией, и у меня самого были такие мысли. Помогать другим стало для меня образом жизни. В центре, где я выздоравливал, был лозунг «помоги другому», и он во мне откликнулся.

Я христианин и могу зайти в любую церковь. Но я не фанатик: уважаю любую веру и любой путь, если он помогает человеку, и никому ничего не навязываю. Сейчас у меня тринадцатый год трезвости, и моя реабилитация продолжается — я понимаю, насколько это сложное заболевание и сколько лет я отдал не туда. Наши планы — развиваться, открывать новые центры и помогать как можно большему числу людей. Мы знаем, как оттуда выбираться.

Алексей Игоревич — сертифицированный гештальт-терапевт, работает больше семи лет. Он постоянно приезжает в центр и ведёт групповые занятия с участниками. Индивидуальные встречи с ним возможны по отдельной договорённости.

Его специализации — зависимость и созависимость, особенно у родителей, а ещё семейные пары: на работу с парами у него отдельная квалификация. Поэтому он работает не только с участниками программы, но и с их близкими. К нему можно прийти с усталостью от роли «спасателя», с разладом в паре или с тревогой за близкого человека.

Алексей не оценивает и не осуждает. Он идёт за тем, что человек чувствует, и помогает разобраться в боли, вине и отчаянии, которые за годы зависимости близкого сплелись в один узел.